Advertise on podcast: OLS

Аха by OLS

Татьяна Р. by OLS

Раньше люди не задумывались о Равновесии. Они много говорили о соотношении сил в мире, о количестве очень богатых и очень бедных, о допустимости насилия в медиа и о многом другом таком, но всё это не имеет никакого отношения к Равновесию, потому что на эти весы, на этот канат, брошенный через пропасть, встают вовсе не люди. Я и сам почти ничего не знаю о Равновесии, оно для меня состоит из цифр, которые я получаю из шести вспомогательных формул, которые затем подставляю в Главную Формулу и сравниваю получившееся Число с критическими значениями. Иногда Главное Число приближается к так называемым порогам опасности, их три, и о первых двух сообщают не так уж редко. И тогда люди начинают жить, словно спрашивая друг друга: как же так? что же произошло? Или наоборот: да провались всё пропадом! Люди давно уже выучили критические значения и судят о числе, как о температуре за окном. Это всё Анатох. Анатох сумел понять природу Равновесия при помощи цифр, он разработал методику расчёта, в которую были вовлечены все жители Города, начиная с семилетнего возраста. Каждый день каждый житель обязан был принести свою цифру сборщику значений. Например, Булочник приносил цифру, означающую количество пирожков с мясом, которое он продал, Нищий приносил цифру, означающую количество прохожих, прошедших мимо и не подавших ему милостыню, Глава Города приносил цифру, означающую количество раз, когда он сказал «нет». Каждое утро сборщики значений говорили, что именно нужно считать. А ещё раньше вычислительная машина определяла задание каждому и рассылала списки сборщикам по беспроводной связи. С тех пор в Городе царит Равновесие. Как это получается, доподлинно известно только Анатоху, даже мне - Расчётчику Главного Числа - не открылась эта тайна, а одно только чудо, необъяснимое и светоносное. Да и сам Анатох неспроста сошёл с ума, ползал в канаве и ел коровий навоз, оплачивая разумом цену своего открытия. И видя, как бесславно заканчивает он дни, городские власти решили поначалу отказаться от вычислений. Но, лишившись ежедневного числа, которое до этого успокаивало или, наоборот, вызывало тревогу, они будто сами запретили установленный ими же порядок, а простые горожане

Я назвал их племенем, хотя у них не было вождя, а жили вместе около десятка семей в деревянных домах и вели натуральное хозяйство. Я назвал их племенем, потому что меня удивила их вера. И опять же, я называл это верой условно, потому что формально — это никакая не вера, а заблуждение, подобное лжи во спасение. Если бы не было таких людей, то я бы шёл прямой дорогой, не сбиваясь с пути, и вряд ли дошёл бы до маяка, а была бы у меня одна дорога, одно слово, прямая. Сразу нужно рассказать ещё вот что: война была похожа на аномалию и многое изменила, например, языки. Все вдруг стали понимать друг друга, какой национальность кто не был. Поэтому эта война не похожа на другие войны. У этой войны странные цели: каждый сражается до тех пор, пока не поймёт, кто его враг. Я зашёл в это небольшое поселение с оружием и спрятал часть своего вооружения, убедившись, что никто не причинит мне вреда. Был рабочий день, почти все дома были пусты, только возле одного дома сидел пожилой мужчина и кормил мальчика, который мог лишь шевелить головой, из тарелки пловом. Я поздоровался и сел рядом. Мужчина предложил еду и мне. Я не стал отказываться и в ответ сказал, что могу за еду оставить ему гранату. — Нам это ни к чему, — сказал мужчина, продолжая кормить мальчика, — мы не воюем. — А если придут и будут насиловать ваших женщин? — Ну, вы же пришли и никого не насилуете. Думаете, вы первый? — Дело ваше. От мужчины и, правда, исходила сила, которую я назвал покоем. Он так кормил мальчика, разговаривал с ним, смотрел с таким миролюбием, что всё это заставило меня забыть о дремлющих неглубоко, выработанных войной, поведении и реакции завоевателя. И когда вернулись из леса женщины, ни одну из них не захотелось затащить в дом и насладиться её телом, даже в мыслях. А ведь я был не таким, не проходил мимо трофеев, если ими можно было попользоваться. На войне все меняются, по крайней мере большинство, и близость смерти или оружия, или близость поверженного врага вырабатывают другие привычки и правила, которые сильнее прежних. Ты уже не человек мирной профессии, ты — воин, охотник, безжалостный убийца, храбрец и трус, сентиментальный преступник и благородный защитник, неистово верящий в приметы и высшие силы, не до

Я был семенем в земле. Горчичным? Подсолнечника?... Мне нравятся поля подсолнухов. Я помню подсолнухи на картинах Ван Гога. Мне казалось, что все любят картины Ван Гога, как я люблю и стеснялся в этом признаваться. Нельзя любить как все. Я лежал в земле и любил свет. И когда моё тело лопнуло, и меня будто вывернуло наизнанку и устремило вверх, как будто внутренности мои стали стеблем и лепестками, хотя я продолжал оставаться в земле, но думал, что становлюсь ближе к свету. Я не знал, что происходит с моим телом. То ли я становлюсь оборотнем, то ли восстающим из могилы зомби-мутантом. Обещали, что человек забудет своё прошлое, но я не забыл. А потом я встал и вышел из земли. Голый, без стыда, отряхнулся от комьев и увидел вокруг тот же мир, в котором уснул. Почти сразу я увидел Переписчика. Он сидел у дерева, такой же голый как я и ел арбуз. Ножа у него не было, и Переписчик рукой зачерпывал розовую мякоть, сок стекал по подбородку, но ему было нормально. - Откуда арбуз? - спросил я его. Переписчик пожал плечами и сказал: - Удивительно, что я вас понимаю. Вот это удивительно. А арбуз... здесь их полно. - Арбузы в лесу? - я произнёс это с такой интонацией, как если бы сказал ему: «Вы, что, издеваетесь надо мной?». - Лучше обратите свой взор на мой уд, - сказал Переписчик. - Он был обрезан по нашим обычаям, восемьдесят лет был обрезан, а теперь снова, как у новорожденного. И я не удивляюсь. Почему вы удивлены, вот чему я удивляюсь? - До вашего, - я назвал его уд грубым словом, - мне нет никакого дела. - Конечно, нет дела. И я вас понимаю, вот это странно. В какой мир мы попали? - В моём мире все знали английский язык и понимали друг друга только на нём. - Английский язык?... Не слышал о таком. - Как вас, кстати, зовут? Переписчик растерянно покачал головой: - Я забыл. Помню только, что переписывал книгу. Это было важное занятие. Священное. Я соблюдал себя в чистоте. Не имел право допустить ошибку. Тяжёлое занятие. Всё время самоконтроль. - Эту книгу каждый знает - библия. - Библия? - переспросил Переписчик и покачал головой. - Нет, вряд ли. Я бы вспомнил. - Наши занятия схожи в некотором роде. Я тоже похож на переписчика. Сидел на маяке и записывал истории о мире. Но он исчез. Может он и достоин этого. - Мир сотворён и зна

Сколько помню отца, он всё время говорил об угрозе пришлых из бедных земель: - Допусти одного, и они, как тараканы заполонят здесь всё, расплодятся, а плодятся они, как кошки или кролики, как сорняки, которые давят цвет, если их не выдирать с корнем. Неприхотливые твари! Посмотри, они спят, где работают, они едят, где спят, они спят вдесятером в одной комнате. Почему я должен с ними жить и работать? Верить, что их дети будут другими. А будем ли мы в те благословенные времена свидетелями этому? - с иронией спрашивал отец. - Не верю. Они нас вытеснят отовсюду, мы не сможем противопоставить свою цену против их низких запросов. И они разрушат наш мир, если правительство вовремя не примет меры, потому что они - варвары, потому что они разорили свои страны и теперь бегут к нам, делать тоже. Но отец был неправ, беженцы демпинговали на рынке труда, но не смогли вытеснить со своих рабочих мест таких, как он. Неконкурентноспособен он оказался против машин, которым не нужно было времени даже на сон. Всю жизнь отец работал на кране в порту. Однажды нему в кабину посадили для обучения настоящего робота. Сам робот обучаться не мог, этим занимался инженер Рутиний, он был наладчиком таких машин, отдалённо похожих на живых существ. Отец подружился с инженером, и наши семьи часто отмечали вместе праздники. Было весело. Вечерами бывало отец рассказывал, как они вместе доводят робота до ума, так выражался отец. Его приводило в восторг, как у них получается вместе работать: - Представляете, он сам поднял десятитонный груз и перенёс на площадку! Внизу стоял другой робот и отдавал ему команды. Вот чего достигла техника! Чудеса, да и только! Но однажды отца вызвали в отдел кадров и предложили ознакомиться с бумагой. В бумаге было написано, что отца предупреждают о скором увольнении, что ему выплатят все полагающиеся компенсационные выплаты и всё, что он заработал, но ему следует позаботится о себе и начать поиски новой работы. В порту начала действовать программа роботизации. - Скоро всюду будут роботы! - сказал в сердцах отец женщине из отдела кадров, - и вместо вас будут роботы! Уже завтра! Женщина пожала плечами, она не верила, что робот сможет распознать любой текст; и заложенные в него алгоритмы,

Раньше, при горизонтальных, как было: Накосячишь на работе, вызовет бригадир клининговых в подсобку, наорёт, навтыкает во все щели; мог и «служебку» накатать, чтобы премии лишили, но ты не ропщешь, знаешь, что вина твоя есть и заслужил такого отношения. Зато выходишь потом из подсобки и идёшь дальше работать. Чтобы главный инженер или директора нашего Клининга № 2 до таких мелочей опускались, заглядывали в каждый угол, да отчитывали рабочих - не было такого. Может по первости, чтобы показать свою ретивость, какой-то новый начальник и лез из кожи вон, как говорится, новая метла по новому метёт, но такие случаи по пальцам можно пересчитать. А при вертикальных сам Глава Космической Станции - ГКС - может перед телекамерами учинить допрос обыкновенного рабочего клининга. Выглядит это так: стоишь, на тебя телекамеры направлены (без журналистов вертикальные редко, что делают, им обязательно нужно, чтобы все видели, как они всё держат под контролем), с тобой рядом бригадир и заместитель бригадира, - все стоим перед ГКС, чаще перед его изображением на большом экране, слушаем, как он нас распекает; я его слушаю и про себя ему возражаю, что совсем неплохо делаю свою работу, не знаю, почему на нас жалуются люди, у меня к людям тоже множество претензий, но я почему-то не обращаюсь из-за этого к ГКС; заканчивает он всегда одним и тем же, типа, даю срок до такого-то числа, всё исправить и доложить об исполнении (это он уже к бригадиру обращается непосредственно). И всё время пишешь объяснительные. Никто тебе ничего не говорит на уровне бригадира, не ведёт воспитательных бесед, просто приходишь утром на работу, а там для тебя распоряжение, чтобы к такому-то числу написал объяснительную. И вот сидишь и думаешь: «А чего объяснять? Сами уже всё написали!». Но для вертикальных не ясно, пока бумажку не отправят наверх. И летит наверх объяснительная, в информационный центр, там все файлы сортируют и делают из них «выжимку». «Выжимку» каждый день читает ГКС. И на следующий день или даже через год, тебя может вдруг вызвать Главный Инженер, злой и бледный, одетый, как на парад, и тебя самого отправят прежде на склад, чтобы ты одел новую робу, и бегом отправят в актовый зал. А там, на боль

Кто я? - Вопрос не праздный. И не оригинальный. Второй после смысла жизни. Или первый? Он вынуждает ответить сейчас, в эту же минуту, не сравнивая себя вчерашнего с собой, которым я хочу стать. Я - это какой я есть. Мама в детстве обидно спрашивала, когда я хвастался: «А ты разве не знаешь, что я - последняя буква в алфавите». Но скромность никогда не побеждала в мире, я это видел. Недохвалишь себя ты, значит другой воспользуется этим шансом. Нельзя сомневаться в своих способностях вслух - это не выгодно. Чуть приврал на собеседовании - хорошо: главное ввязаться в бой, а там посмотрим. Сколько таких перевидал у Главного. Мне он не жаловался, у нас не те отношения, я его охранял и поэтому слышал, как Главный сердился, что не такие замечательные специалисты приходили, как было написано о них в резюме, что презентовать себя они умели и только это и умели. Он прекрасно осознавал, что такая сейчас политика, но всё ровно на что-то другое надеялся. В конце концов ничего страшного не происходило, люди обучаемы и не такие дураки всё-таки приходили, как-то всё образовывалось. Но чувствовалось, как всем тесно в своём Я, как всем хочется раздвинуть его границы, превратить в эластичную оболочку клетку, в которой заперты, продавить её, занять, как павлиньему хвосту, больше пространства, протиснувшись между прутьев. Отсюда столько желания быть сразу всем. Приобщиться к недоступному. Не можешь создать сам, зато можешь это потреблять. Для этого нужны деньги, больше денег, чтобы потребление выделило из ряда обычных, наделило Я значимостью. Или распределять созданное не твоими руками и умом с особым значением. Преувеличить свои заслуги, низвести всех остальных до рядовых исполнителей, поставить шлагбаум и придумать свои правила игры. Всё ради Я. Если бы я родился, как Маугли, но попал не в волчью стаю, а чтобы вокруг меня не было ни единой живой души, тогда бы я обладал чистым беспримесным Я? Кому бы я тогда уподобился? Чьи Я приращал бы к своему? ... Отрывок из сборника "Снег или соло, мой друг" https://ridero.ru/books/sneg/

- Ты кто? - Я - твой покой. - Нет. - Да. - Мой покой - карлик, который прячется от меня. Ты слишком большой для него. - Нет, я такой. Пришёл к тебе и не прячусь. Что ты от меня хочешь? - Тебя. Я хочу тебя. - Хорошо. Кем мне стать на этот раз? Женщиной, едой, деньгами, другом, работой, наркотиком, религией?… - Хватит! Всё это не то. И всего этого было мало. Может дело в количестве? Или всё дело в качестве? - Может. Я не умею сравнивать. Я же покой. - Рассказать тебе сон? - Который я тоже видел? Ну, расскажи. Ты же по своему расскажешь. - Это после сна я такой. И мне стало тебя не хватать. Я не нахожу тебя. - Две комнаты? - Да, мне приснились две комнаты. Сначала я жил в одной и долго, сидел за столом в компании людей, и мысли в голове были такие, что я сыт по горло этой жизнью и хочу уйти в другую - в светлую комнату, чтобы жить наоборот, чем в этой. Так и говорю сидящим за столом, что они ведут жизнь мертвецов и их называю мертвецами. И перехожу в чистую комнату. Чистую, потому что в первой комнате всегда был дым столбом, полумрак и грязно на столе, и в воздухе пахло алкоголем и анашой. И во второй комнате меня охватывает ещё большее отчаяние, я вдруг осознаю, что кроме этих двух комнат ничего больше нет. Но если в грязной комнате ещё была какая-то надежда, что существует другая жизнь, то в светлой комнате осталось лишь смотреть на стерильно белый потолок и гладкие стены. И ещё сидеть в углу и думать, что если я вернусь обратно в комнату к мертвецам, я изменю словам, которые сказал им, а значит себе. И потом жить с мыслью, что мне не вернуться в чистую комнату, и при этом ненавидеть злорадные морды, сидящих за столом в полумраке обитателей грязной комнаты. И я проснулся. И всё как будто бы встало на свои места. Ужас сна развеялся, но тебя больше нет. - Тебе надо вернуться в первую комнату, пусть злорадствуют. - Зачем? Не понимаю. - Твоё место давно занято другими. Вернулся и вернулся. Так это воспримут. - В чём же смысл? - Ты не сможешь вернуться в эту комнату, вот в чём смысл, в ней как будто всё изменилось. - Хочешь сказать, что я так и буду ходить в двух комнатах? - Так устроен мир, он всякий раз нов. - Ты меня не успокоил. - Что ты ждёшь от карлика? Большего? Как странно счастливые молодые люди, откусившие от плитки шоколад

Несправедливость by OLS

Сны by OLS

- Мир хрупкий, как этот бокал, - сказал Король, - захочу, наполню его вином! захочу, залью вашей кровью! или своей мочой! Или разобью его! - Король был пьян и разбил бокал о пол. - Я - король! Я всё могу! Он не думал, что короли тоже становятся хрупкими. И тогда Брадобрей утром с той же лёгкостью может полоснуть Короля бритвой по горлу, схватить за плечи и крепко держать, пока алая струя крови толчками выплёскивается на пол и, вместо королевского окрика, слушать его хрипы и глухие «чваки». Но Брадобрей не сделает этого, потому что его руки держит не смерть. Брадобрей думает, что он слаб, что у него семья, что он ни для кого не хочет плохих последствий, что его удерживают страх и покорность, но, на самом деле, им движет жизнь. Возьми его руки в свои руки смерть, он не узнал бы себя, забыл бы свои страхи и стал бы безрассудным. И Король ничего не сделает с миром, пока смерть не направит его руку с бритвой к тонкому, как ножка бокала, горлу мира. И тогда мир станет хрупким, и смерть возьмёт наши руки в свои, и мы станем душить сами себя, резать сами себе горло и наносить удары ножом себе в сердце. Отрывок из сборника "Снег или соло, мой друг" https://ridero.ru/books/sneg/