Advertise on podcast: Синий Холст

Александр Анатольевич Погребняк философ, кандидат экономических наук, старший старший научный сотрудник Лаборатории критической теории культуры НИУ ВШЭ (СПб). В чем отличие философии литературы от литературоведения? Если вторая кажется поверхностной и однобокой, то вторая всегда рискует оказаться за границами предмета своего мышления. Возможен ли тут какой-то баланс, или между двумя подходами непременно должна быть конфликтная пропасть? Вместе с Александром Погрябняком ставим эти и другие вопросы и смотрим, как можно обращаться к Гоголю как философскому тексту, а не только лишь художественной прозе. Гоголь рассматривается как автор, особенно чувствительный к философскому чтению. Его тексты анализируются как формы, в которых нарушается устойчивость субъекта, реальности и языка. В центре внимания избыточность гоголевского письма, «Нос» и проблема двойничества, «Шинель» как опыт неудавшейся речи, а также возможность феноменологического прочтения Гоголя и его отличие от экзистенциальной линии Достоевского. Гоголь появляется как писатель, чьи тексты создают ситуации мышления, в которых философские категории перестают работать в привычном режиме.

Олег Андершанович Лекманов* доктор филологических наук, литературовед, специалист по творчеству Осипа Мандельштама, литературе Серебряного века и советской литературе. * признан Минюстом Российской Федерации иноагентом 18+ Мандельштам это поэт, который привлекает одним своим именем, – криво звучит, а не прямо, – привлекает своей особой чуткости к миру, культуре, к человеческому, – «любите существование вещи больше самой вещи и свое бытие больше самих себя, – вот высшая заповедь акмеизма», – писал Мандельштам в манифесте акмеизма, но это приложимо и ко всей его поэзии и жизни. Одно лишь это вынуждает смотреть на Мандельштама как на что-то больше, чем только на поэта. Едва ли в этом выпуске подкаст над удалось даже поставить вопросы о сущности поэзии и возможностях ее понимания, не говоря о том, чтобы решить их на должном уровне, но что-то прояснить нам точно удалось.

Понимание очень странный предмет, – вроде мы все хотим, чтобы нас понимали, но хотим обычно какого-то особого понимания нас, такого мягкого и уютного, без риска и вторжения. Такое понимание мало что понимает, и оно во много усиливает дистанцию между мной и Другим, – всякий раз когда меня кто-то понимает таким вот рефлексивным образом, подчеркивая это словами «я тебя понимаю», – мне становится тошно от этого. И не потому, что я такой сложный и никому не понятным, а потому что такое понимании мимо цели, мимо меня. И я должен согласиться с тем пониманием меня Другим, которое он мне навязывает? Вот уж нет! Но я бы сказал, что это этическое понимание, которое стремится к удержанию границ, но не к преодолению их. Оно уютно и безопасно, но и лишено живого присутствия с другим. Требовать такого понимание значит требовать быть удобным. Но есть и другое понимание, – экзистенциальное, оно лишено слов «я тебя понимаю», но оно переживается через вторжение в внутреннее пространство Другого, обнажает его подлинное Я и требует столкновения с непредсказуемым, с тем, что может быть неудобно или тревожно. Оно не обещает безопасности, но создает условия для настоящей встречи, живого присутствия и глубокого откровения.

Роман Викторович Светлов доктор философских наук, профессор, философ, религиовед, один из ведущих российских специалистов по античной и позднеантичной философии, прежде всего по платонизму и неоплатонической традиции, создатель и руководитель Платоновского философского общества, заведующий кафедрой богословия и церковной истории СПбГУ.Поговорили о философии в России, о различии между академической философией и призванием, истории и антропологии войны, Платоне, метафизике и о том, как же все же возможно освобождение из Платоновской пещеры.

Александр Игоревич Мусс кандидат философских наук, старший преподаватель кафедры общей психологии СПбГУ, клинический психолог. Каждый раз, когда очередной психолог (и не только) намеренно подчеркивает научность своего подхода, решений, выводов и т.д., я невольно думаю: если твоя научная наука такая научная, то к чему тебе так настойчиво подчеркивать это? Что скрывает эта настойчивость а придании статуса научности своим исследования? Да и вообще, как можно говорить о психологии как науки? 

Дмитрий Воденников поэт, эссеист, автор и ведущий программы «Поэтический минимум». Меня давно интересует вопрос о том, что такое слово. На это раз мой собеседник поэт, и по ремеслу и по призванию, и по образу жизни.  Мой тг-канал - https://t.me/blue_canvas Мой курс по философии литературы - http://project12897361.tilda.ws/page74485381.html Программа Дмтрия Воденникова Поэтический минимум - https://smotrim.ru/audio/2883457

В этом выпуске разговор пойдет об опыте работы в хосписе с Юлей, студенткой психологического факультета, чьи интересы лежат в области онкопсихологии и военной психологии. Что заставляет человека выбирать работу рядом со смертью? Как меняется восприятие жизни, времени и себя, когда смерть перестает быть абстракцией и становится частью повседневности? Может ли работа в хосписе быт формой экзистенциальной терапией и как выстроить этику поддержки тем, кто столкнулся с переживанием утраты близким, – можно ли найти подходящие слова или любые рассудочные попытки обречены на провал? Мы говорили о сожалениях умирающих, о молчании, которое иногда важнее слов, о скрытых формах насилия даже в гуманных пространствах, о конфликтах между пациентами и родственниками, о плохой и «достойной смерти, о том, как опыт предельных ситуаций меняет отношение к обыденной жизни, страх собственной смерти и само понятие человеческой природы.

Борис Мосафир, практикующий шибари, автор книги «Шибари. Искусство связывать и получать наслаждение». В этом выпуске мы говорим о шибари как о человеческом опыте. Разговор выстроен из позиции философской антропологии и направлен на то, чтобы понять, что происходит с телом, доверием, уязвимостью и свободой, когда человек добровольно соглашается на ограничения и асимметричные отношения. Обсуждаем, где проходит граница между связыванием и сексуальностью, зачем люди ищут этот опыт и что в нем находят, как формируются мифы вокруг практики и чем внутренний смысл отличается от публичного образа. Отдельное внимание уделяется телесному знанию, добровольной утрате контроля, психологическим мотивациям участников и тому, почему шибари нельзя свести ни к эротике, ни к экзотике. Выпуск предназначен для аудитории 18+

Анатолий Валерианович Ахутин – философ, историк философии, один из ключевых представителей философской среды второй половины XX века. Можно ли сказать, что у Мартина Хайдеггера особая судьба в России и русской философии? Почему для нас оказывается актуальным вопрос о нацистском прошлом Хайдеггера в оценках его философии? И почему Владимир Бибихин сознательно обходил эту проблематику стороной? Где проходит граница между глубиной философии и опасным умолчанием, и имеет ли философ право на внеисторическую позицию в условиях насилия и войны.

Давно я ничего не говорил от своего имени, сосредоточившись на диалогах. Но на днях меня пригласил к себе Андрей Леман в качестве гостя своего подкаста LS Philosophy где мы с ним поговорили о власти, любви и феноменологии насилии, - всем том, что уже продолжительное время меня волнует и занимает как философа. Видео встречи можете посмотреть у Андрея на канале, - https://youtu.be/7uMWTuLxZpw но а я здесь оставлю аудио нашей встречи. 

Александра Палагина, филолог-японист, магистрант Университета Хоккайдо. В этом эпизоде мы сделаем переход от литературы атомной бомбардировки к женское литературе Японии вообще, и к теме насилия в частности. Что такое женская литература? Только лишь это та литература, которая написана женщинами или для женщин? Действительно ли у женской литературы гораздо больше шансов найти нужный язык описания насилия? А одним из ориентиров для поиска ответов на этот вопрос для нас станет роман Саяки Мураты «Земляноиды», в котром абсурд и ужас становятся адекватным языком правды.

Александра Палагина, филолог-японист, магистрант Университета Хоккайдо.Как возможна поэзия после Освенцима или литература после Хиросимы и Нагасаки? В этом выпуске с филологом-японистом Александрой Палагиной мы поговорили о литературе атомной бомбардировки, о том, как японские писатели искали новые слова для выражения невыразимого, и о том, почему жертвы ядерных ударов стали изгоями в своем обществе, и как личная травма превращается в политический символ.

Олег Гуров – исследователь процессов киборгизации и трансформации человеческой природы в цифровую эпоху, эксперт в области социокультурных аспектов технологического развития. Что такое человеческое? Эта категория, ускользающая от определения, обретает очертания лишь у своих границ, во встрече с Иным. Сегодня главным Другим для человека становится не природа и не Бог, а техника. Она не просто орудие среди прочих, но она проникает в плоть, моделирует сознание и формы идентичности. Но что это? Новый орган человеческого тела или враждебный элемент? Укоренено ли техническое в самой структуре нашего бытия, или она является ему чем-то принципиально чуждым? И в чем отличие страха перед техническим от страха перед природой, Богом или самими человеком? Вместе с Олегом Гуровым мы подступаем к этим проблемам, а эмпирическим материалом на этом пути нам послужат  фильмы Дэвида Кроненберга

Анна Винкельман – философ, научный сотрудник Radboud University, сотрудник «Новой газеты. Европа», автор серии лекций «Жизнь сложная», книги «Лучший из невозможных миров». Вместе с Анной подступились к вопросу о о красоте в философии Канта и Шеллинга. Так ли для Канта вопрос о красоте сводится к форме суждения о прекрасном, и что это суждение может сказать о бытии и о нас, наделенных вкусом? А для Шеллинга красота уже нечто больше, притязающее на бытие? И не ли между этими столь полярными подходами в понимании прекрасного смысловой связи? 

Фундаментальная онтология на службе у психотерапии. Вместе с философом и психологом, доцентом философского факультета РГГУ Алексеем Лызловым мы выясняем, как фундаментальная онтология Хайдеггера превращается в инструмент для решения конкретных психологических проблем. Обсуждаем, чем практика дазайн-аналитика отличается от работы психоаналитика, и почему экзистенциальная встреча с тревогой или отсутствием смысла может быть целительной.